Месть Велунда

Оставив службу у короля, Велунд сначала хотел переправиться за море, в Зеландию, но потом вспомнил о Бодвильд и остался в Швеции.

"Быть может, Нидгод умрет или переменит свое решение, думал он. - Зачем же мне раньше времени падать духом и отказываться от той, кого я люблю?"

Он выкопал из земли свои драгоценности и, пока король воевал, отправился далеко на север от его замка, в глухое и дикое место, которое называлось "Волчья долина". Здесь юноша построил себе небольшую избушку и стал жить в полном одиночестве, занимаясь охотой и рыбной ловлей. Не забывал он и любимого ремесла и вечерами, коротая время, ковал из золота и серебра гномов изумительной красоты кольца.

Прошло несколько лет, Велунд возмужал, у него появилась небольшая белокурая борода, а колец в его хижине накопилось ровно семь сотен, но он все еще не мог забыть о Бодвильд и все еще надеялся, что она рано или поздно станет его женой. Из последних остатков своего золота он изготовил для нее кольцо, семьсот первое по счету и намного лучше других, и часто вечерами, вынимая его из мешка, мечтал о том, как наденет его ей на палец.

О короле он почти не думал, но тот не забыл дерзкого кузнеца и никак не мог себе простить, что выпустил его из своих рук.

- Сколько добрых мечей для меня и для моих воинов сделал бы он за это время! - часто говорил Нидгод своим сыновьям и придворным и каждый месяц рассылал людей по всей стране со строгим приказом: найти Велунда и сообщить во дворец, где он находится.

Наконец до него дошла весть о том, что искусный кузнец живет один в Волчьей долине, и он с отрядом воинов сейчас же отправился туда.

Был поздний вечер, и Велунд, как всегда, сидел один, задумчиво вертя в руках кольцо, сделанное им для Бодвильд, как вдруг дверь в его избушку внезапно распахнулась, и в нее ворвались королевские дружинники во главе с самим королем.

- Вот ты чем занимаешься! - злобно воскликнул Нидгод при виде целой груды золотых и серебряных колец, которая лежала на столе перед его бывшим кузнецом. - Говори, откуда ты достал это золото?

- Это золото мое, я привез его с собой еще тогда, когда приехал в твою страну, - отвечал Велунд.

- А это что? - спросил король, снимая со стены Мимунг. И это ты тоже привез с собой? Нет, ты вор! Ты украл и золото и мой меч, и ты умрешь смертью вора!

- Я только оставил у себя то, что принадлежит мне по праву! - смело возразил молодой кузнец. - Я сам сделал Мимунг, и поэтому он мой!

- Связать его по рукам и ногам и отвезти его в мой замок! - в бешенстве закричал король, топая ногами. - Там мы придумаем ему казнь, страшнее которой еще не было на свете.

- А зачем его убивать? - спросил один из сыновей Нидгода, сопровождавших отца в Волчью долину. - Он хороший мастер и еще может нам пригодиться. - Прикажи только перерезать ему сухожилия на обеих ногах, чтобы он от нас не убежал, и оставь его в замке.

- Это верно, - согласился с ним и другой принц. - Пусть он сидит всю жизнь в своей кузнице и делает нам оружие и разные украшения.

- Пожалуй, вы правы, дети мои, - произнес король. - Ну, Велунд, благодари меня и моих сыновей за доброту. Ты останешься в живых и будешь на нас работать. Это большая честь, и не каждый может ее заслужить.

"Мне вас благодарить? - усмехнулся про себя Велунд. - За что? Сначала вы оскорбили меня, потом обокрали, теперь хотите сделать на всю жизнь калекой. О да, когда-нибудь я отблагодарю вас, и так, что вы этого не забудете!"

Его злоба на короля и его сыновей была так велика, что он почти не чувствовал боли, когда дружинники Нидгода перерезали ему сухожилия, и, только снова оставшись один в своей маленькой кузнице вблизи королевского замка, заплакал от ярости и бессилия.

Жадный и алчный Нидгод запретил кому бы то ни было навещать Велунда - он даже сам приносил ему пищу, - и молодой кузнец жил, как в тюрьме, лишь изредка выбираясь в лес за дровами и хворостом. Он сделал себе хорошие костыли, а больные ноги укрепил лубками и кое-как ходил, но убежать он, конечно, не мог, да теперь Велунду этого и не хотелось.

"Сначала я отомщу, - твердил он с утра до вечера. - Сначала я верну долг моим мучителям, а уж потом подумаю, как мне отсюда выбраться".

Сыновья Нидгода, не менее алчные, чем их отец, скоро нарушили королевский запрет и, пробравшись тайком к Велунду, стали упрашивать его изготовить для них какие-нибудь украшения или оружие.

- Не бойся, мы расплатимся с тобой за это, - сказали они. - Помни, что это нам ты обязан жизнью.

При этих словах глаза молодого кузнеца налились кровью, и он, поспешно отвернувшись от принцев, ответил:

- Хорошо, я сделаю для вас и оружие и украшения, но с одним условием: вы придете ко мне за ними по первому снегу и всю дорогу будете идти задом наперед. Я не хочу, чтобы ваш отец снова наказал меня за то, что я нарушил его приказ.

Королевские сыновья с радостью согласились сделать так, как он им сказал, и, еще раз пообещав щедро наградить его за работу, ушли.

- Да, на этот раз вы меня больше не обманете, - промолвил Велунд им вслед. - Вы принесете мне и награду, но ею будут ваши собственные головы.

В углу его кузницы стоял высокий железный сундук, в котором он хранил свои инструменты и запасы пищи. Велунд открыл этот сундук и так заточил нижний край его крышки, что она стала острей любого меча.

Две-три недели спустя выпал первый снег, и оба принца сейчас же явились за украшениями. Строго исполняя условие Велунда, они всю дорогу пятились задом наперед.

- Ну, показывай скорей, что ты для нас сделал, - торопили они кузнеца, а глаза их так и сверкали от жадности.

- Не бойтесь, вы останетесь довольны моей работой и жаловаться не будете, - мрачно улыбнулся кузнец. - Загляните-ка сюда, - добавил он, открывая сундук.

Принцы поспешно склонились над ним. В тот же миг крышка сундука упала, и их головы покатились на его дно.

- Вот я и отомстил! - произнес Велунд, бросая тела убитых в огонь. - Я уничтожил двух своих врагов и принес горе третьему. Но что мне в этом пользы, если я останусь рабом и всю жизнь проведу здесь, в этой кузнице?

Королевских детей вскоре хватились, узнали также, что они заходили к кузнецу, но так как их следы вели от него, а не к нему, никто не заподозрил Велунда в их убийстве, и Нидгод решил, что его сыновей растерзали хищные звери.

Отобрав у молодого кузнеца все его драгоценности, король подарил своей дочери то самое кольцо, которое сделал для нее Велунд. Бодвильд оно очень понравилось, но однажды, вскоре после таинственного исчезновения ее братьев, она уронила кольцо на пол и, нечаянно наступив на него ногой, сломала пополам.

- Отнеси его Велунду, дочь моя, - посоветовал ей Нидгод. - Он его сделал, он его и исправит.

Бодвильд послушалась и на следующий же день пошла в кузницу. При виде той, которую он так любил, Велунд покраснел, как девушка, и даже забыл с ней поздороваться.

- Я пришла к тебе с большой просьбой, - сказала Бодвильд, не замечая его смущения. - Я сломала пополам свое кольцо. Скажи, не сможешь ли ты мне помочь?

- Для тебя я готов сделать все на свете, - отвечал кузнец. - Ведь и это кольцо я изготовил для того, чтобы когда-нибудь подарить его тебе.

Девушка удивленно подняла на него глаза, и так как Велунд был очень красив, то уж больше их не опускала. Через день она пришла снова, чтобы взять назад свое кольцо. потом пришла уже просто так и, наконец, стала заходить в кузницу каждый день. Не унаследовав высокомерия отца и братьев, она искренне и горячо полюбила молодого кузнеца и не остановилась даже перед тем, чтобы тайком от короля стать его женой.

Велунд был счастлив, но его мучил страх. Он знал, что у Бодвильд скоро будет ребенок, и боялся, что Нидгод, проведав об этом, убьет и его и дочь.

Как-то утром, поджидая жену, Велунд задумчиво сидел на пороге своей кузницы, но вместо Бодвильд увидел высокого, широкоплечего охотника, который шел прямо к нему.

- Велунд! - крикнул охотник. - Разве ты меня не узнаешь? Я твой брат Эгил.

Велунд не мог удержаться от слез.

- Ты пришел вовремя, брат! - воскликнул он. - Только ты один можешь помочь мне убежать отсюда. Скажи, хорошо ли ты стреляешь из лука?

Эгил расхохотался.

- Я попадаю в летящего воробья на расстоянии трехсот шагов, - ответил он. - И я готов помочь тебе своим искусством. Скажи только, что я должен сделать?

- Тогда сейчас же отправляйся на охоту и принеси мне два мешка птичьих перьев, - сказал Велунд. - А зачем они мне нужны, я объясню тебе позже.

- Ты получишь перья через три дня, или можешь не считать меня больше братом, - промолвил Эгил и опять скрылся в лесу.

Где он охотился и сколько птиц перебил за это время, никто не знает, но к вечеру третьего дня перед Велундом уже стояли два мешка, доверху набитые птичьими перьями.

- Благодарю тебя от всего сердца, Эгил! - сказал молодой кузнец. - Твой меткий глаз и верная рука спасли меня от смерти и плена. Из этих перьев я сделаю крылья и улечу на них на родину, в Зеландию. Последуешь ли ты за мной или останешься здесь?

- Лучше будет, если я до твоего бегства поживу в королевском замке, Велунд, - отвечал охотник. - Быть может, там я тебе еще пригожусь, а как только ты улетишь, и я уеду.

- Тогда, Эгил, - произнес Велунд, - может случиться так, что король, увидев, как я пролетаю над его замком, прикажет тебе пронзить меня стрелой и, если ты откажешься, бросит тебя в темницу. Знай же, что под своей левой рукой я буду держать бычий пузырь, наполненный кровью. Целься в него: кровь прольется на землю, король подумает, что я ранен, и ты успеешь скрыться.

Братья так и договорились, после чего Эгил прошел в замок, а Велунд принялся мастерить свои крылья.

В этой работе он превзошел самого себя. Крылья, которые сделал Велунд, напоминали крылья орла, но были гораздо больше их и вместе с тем легки, как пух.

Он попробовал на них взлететь и убедился, что теперь может без труда подняться к самому небу. Тогда он позвал к себе Бодвильд и, крепко прижав ее к своему сердцу, сказал:

- Прощай, моя любимая! Не бойся, я сумею уговорить короля оставить в живых и тебя и нашего ребенка. Воспитывай его и не забывай меня. Придет время, и я за тобой приду.

- Прощай, мой муж, - со слезами на глазах промолвила Бодвильд. - Где бы ты ни был и как бы долго мы с тобой ни виделись, знай, что я всегда буду любить только тебя одного. Прощай!

На другой день с восходом солнца Велунд поднялся на своих крыльях и полетел к замку. Он сел на одну из его башен и стал громко звать короля.

- Кто это кричит так громко? - спросил Нидгод, открывая окно и высовываясь наружу.

- Это я, Велунд, - отвечал молодой кузнец. - Скажи, хочешь ли ты узнать, где сейчас твои сыновья?

- Конечно, хочу, - воскликнул удивленный король. - Но сначала скажи, откуда у тебя эти крылья?

- После, Нидгод, после, - сказал Велунд. - Я прилетел сказать тебе о твоих сыновьях. Дай клятву, что ты не тронешь мою жену и моего ребенка, кто бы они ни были, и я скажу тебе всю правду о принцах.

- Клянусь, что не причиню никакого зла ни твоей жене, ни твоему ребенку, кто бы они ни были, - промолвил король.

- Тогда знай, что твои сыновья убиты мною! - воскликнул Велунд. - Я сжег их тела у себя в кузнице за то, что ты обокрал меня и отнял у меня свободу. Знай также, что моя жена - твоя дочь Бодвильд и что скоро у нее будет ребенок, которому ты поклялся не делать зла. Теперь ты видишь, что и простой кузнец ничуть не хуже любого короля. Прощай! Я возвращаюсь на родину.

И, взмахнув крыльями, он полетел на юг.

- Постой же, тебе не уйти от меня! - заскрежетал зубами король. - Я дал клятву не трогать Бодвильд и ее ребенка, но тебя я все равно убью!.. Эй, Эгил! - позвал он. - Ты хвастался мне, что хорошо стреляешь. Попади в эту птицу, и я осыплю тебя золотом, если же ты промахнешься, брошу в темницу!

- Сейчас, король, - промолвил Эгил.

Он взял лук, прицелился под левую руку брата и выстрелил. Его стрела пробила бычий пузырь, который Велунд прижимал к телу, и кровь из него вылилась на землю.

- Он ранен, он ранен! - радостно закричал Нидгод и, вскочив на коня, поскакал вслед за кузнецом, однако нашел на земле только один пробитый стрелой бычий пузырь.

Догадавшись, что его провели, король приказал слугам схватить Эгила, но и тот тем временем уже успел скрыться.

А Велунд летел все дальше и дальше и наконец добрался до острова Мен и там опустился во дворе своего старшего брата, Слагфида, который принял его с большой радостью.

Через неделю к ним присоединился и Эгил, благополучно бежавший из Швеции на рыбачьей лодке.

Все три брата жили дружно и весело. Слагфид пахал землю, Эгил охотился, а Велунд ковал для них оружие и инструменты.

Прошло два года. Король Нидгод умер, и на престол взошел его племянник, человек добрый и справедливый. Узнав об этом, Велунд снова приехал в Швецию, и новый король не только отдал ему жену и сына, но и вернул его меч Мимунг, хотя Велунду он был уже не нужен.

Молодой кузнец, которого никогда не прельщала воинская слава, предпочитал ей свой молот и свое замечательное искусство. С ними он жил долго, безбедно и счастливо до глубокой старости, они же снискали ему любовь и уважение его народа.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Отвесные скалистые берега, изрезанные многочисленными узкими заливами - фиордами, горы с вечными ледниками, густые смешанные леса и лишь кое-где небольшие полосни одиноких пашен - такой была когда-то Скандинавия, суровая, но прекрасная в своей своеобразной дикой красоте, родина такого асе сурового и столь же красочного мифологического эпоса, относящегося к числу самых замечательных и самобытных поэтических памятников европейского средневековья.

Вся жизнь древнего скандинава проходила в жестокой и упорной борьбе с природой. Каменистая, малоплодородная почва Швеции и Норвегии плохо поддавалась сохе и мотыге пахаря, а холодные ветры и ранние заморозки подчас губили на корню весь урожай, что влекло за собой трудную, тяжелую зиму. Еще тяжелее доставалось в зимние месяцы рыбакам, вынужденным сражаться с бурями и шквалами коварного северного моря.

И люди с нетерпением ждали весны. Они ждали тепла и света, с которыми кончались все их невзгоды. Они с тревогой следили за тем, как все ниже и ниже склоняется к горизонту солнце. "Кто знает, - думали они, - быть может, придет и такой день, когда оно скроется навсегда. Ведь есть же далеко на севере страна вечной ночи. А не будет солнца - не будет и жизни".

Этот страх побуждал пахаря, рыбака и охотника делать зарубки на скалах, которыми он отмечал высоту солнца. Этот страх побуждал его каждый раз торжественно отмечать день 25 декабря - день зимнего солнцеворота, впоследствии переделанный церковью в праздник рождества.

Не мудрено, что тема извечной борьбы между враждебными и благодетельными для человека силами природы легла в основу и большинства мифологических легенд народов Скандинавии.

Как и многие другие народы древности, первобытные скандинавы обожествляли окружающий их мир, усматривая в каждом природном явлении вмешательство каких-то необыкновенных, могущественнейших существ, злых или добрых, в зависимости от того, вред или пользу приносило им это явление. Сама борьба между отдельными стихиями воспринималась ими как столкновение этих существ, из которых одни выступали как защитники людей, а другие - как их враги. Однако, если в греческом эпосе вся власть над силами природы целиком и полностью объединялась в руках богов-олимпийцев, которые то обрушивали на головы прогневавших их нечестивцев всевозможные стихийные беды, то щедро награждали отдельных своих любимцев, в мифологии Скандинавии носителями злого начала являются великаны Гримтурсены, символизирующие две наиболее грозные стихии мороз и огонь. Им противопоставлены боги Асы, олицетворение тепла и света, создатели солнца и других небесных светил.

Между богами и великанами идет непрерывная жестокая война за власть над землей, война, которая должна закончиться гибелью как тех, так и других. Эпизодам этой войны и ее главному герою, богу грома, рыжебородому богатырю Тору, и посвящено большинство мифологических легенд Скандинавии.

Top - одно из древнейших и в то же время наиболее красочных созданий народной фантазии. Нет сомнений, что когда-то именно он, а не Один, был главным богом в Скандинавии.

Сын богини земли Йорд, Top, - типично крестьянский бог, отсюда и его смертельная вражда со злейшими врагами земледельцев-пахарей, с великанами Гримтурсенами, и отвращение к войнам между самими людьми, в которых он никогда не принимает участия. Бог грома и ездит не на коне, как все остальные Асы, а в колеснице, запряженной парой обыкновенных деревенских козлов. В исполинской, все сокрушающей силе Тора есть нечто от неисчерпаемой мощи создавшего его простого народа, так же как и в известном персонаже русских былин Микуле Селяниновиче, котомку которого не смог поднять даже Илья Муромец. Понятно, что и сама старость в образе старухи Элли оказывается не в состоянии положить бога грома на лопатки. Тор немного простоват, но вместе с тем ему присуща чисто народная хитрость. Вспомним, как ловко он провел мудрого гнома Альвиса, который навязывался ему в зятья.

Любовь к Тору в Скандинавии была столь велика, что переселенцы из Швеции и Норвегии, отправляясь в другие страны, брали с собой его изображение, чтобы водрузить его на месте своего нового жилища, а в Норвегии и по сей день бытует поговорка: "Если бы не было Тора, тролли * уничтожили бы весь мир".

С постепенным изменением структуры первобытного родового строя, когда обособленные родовые общины начинают объединяться в племена, а племена - в племенные союзы, в скандинавской мифологии появляется новый владыка мира - Один, наделенный всеми характерными чертами древнего вождя, прообраза первых королей.

Один не олицетворяет какие-либо силы природы. Некоторые исследователи не без основания видели в нем историческую личность - обожествленного задним числом предводителя одного из скандинавских племен. Если Тор (теперь он уже выступает в роли сына Одина) - бог крестьян, то Один - бог военной знати. Он решает судьбы сражений между людьми, а нередко и сам принимает в них участие, забирая лучших воинов к себе в Валгаллу. В Торе преобладают физические качества. Один же, наоборот, славится мудростью, за которую он пожертвовал своим правым глазом. В этой красивой и полной глубокого смысла легенде как бы сказывается знамение эпохи, когда грубая сила начинает уступать место разуму. Интересно отметить, что в отдельных эпизодах (в этой книге они приводятся не полностью) Тор и Один противопоставляются друг другу и даже враждуют между собой.

Есть в скандинавской мифологии еще один в высшей степени оригинальный образ, на котором следует специально остановиться, хотя бы уже потому, что он не встречается ни в одной мифологии других народов. Речь идет о единственном отрицательном персонаже среди обитателей страны богов, Асгарда, боге огня Локи.

Локи не Ас, он ведет род от великанов Гримтурсенов (с которыми позднее объединяется для совместной борьбы против Одина и его сыновей), но боги приняли его в свою семью за его необыкновенный ум и хитрость. Локи-существо, полное противоречий; он буквально не может жить спокойно без шалостей и проказ, нередко злых, нередко забавных,

* Тролли - злые духи,

но всегда остроумных, а главное, совершенно бескорыстных. Все его проделки не приносят ему решительно никакой выгоды. Наоборот, из-за них он то и дело попадает в беду, что, однако, ни в малейшей степени не изменяет его поведения. Правда, в заключительных легендах образ бога огня теряет комическое звучание и становится воплощением сначала зависти и ненависти ("Смерть Бальдра" и "Как был наказан Локи"), а потом беспощадной мести ("Сумерки богов"),

Нет необходимости столь же подробно разбирать здесь каждого из многочисленных богов скандинавского эпоса. О них достаточно подробно говорится в пятой главе настоящей книги ("Асгард и Асы"), Кроме того, все действие легенд в основном развертывается вокруг первых трех главных персонажей, тогда как остальные Асы играют в них лишь второстепенную или, так сказать, подсобную роль. Даже Бальдр, этот всеми любимый бог весны, по существу ничем не проявляет себя в действии. Не менее бледно представлен и бог лета Фрейр. Однако как раз на примере этих двух богов можно проследить, как отражались природные условия, в которых жили народы, на созданных ими мифологических образах.

Так у древних египтян, ассирийцев, вавилонян-жителей знойного юга, переносивших по вине солнца много страданий, оно изображалось в виде кровожадного чудовища, жестокого и беспощадного к своим подданным властелина. Даже греки, обитавшие в сравнительно более умеренном поясе, наградили своего Феба-Аполлона смертоносными стрелами, от которых нельзя было найти защиты. А северяне, скандинавы, те видели в солнце лишь вечный источник радости и изобилия, источник самой жизни. Вот почему они так старательно подчеркивают, что их боги весны и лета Бальдр и Фрейр никому и никогда не приносят зла.

Профессор В. М. Жирмунский в четвертой главе "Истории западноевропейской литературы" (Москва, 1947) правильно отмечает еще одну особенность скандинавской мифологии. "Как все антропоморфические * религии, - пишет он, - скандинавское язычество представляет себе богов по идеализированному образу людей. Боги представлялись более могущественными и совершенными, чем обыкновенные люди, но отнюдь не всемогущими и бессмертными или лишенными человеческих страстей и страданий. Мифы расска

* Антропоморфизм - перенесение присущих человеку свойств и особенностей на внешние силы природы, наделение богов человеческими чертами.

зывали о рождении богов и содержали указания на их грядущую гибель".

И в самом деле, семья скандинавских богов в составе Одина и его сыновей и внуков представляет типичный род, один из таких же родов, какие существовали у скандинавов в эпоху родового строя. Да и весь быт Асов, их взаимоотношения, язык, характер, одежда, оружие и жилища - все это только старательно приукрашенная копия того, что жители Исландии или Норвегии видели на земле, с чем они сталкивались в повседневной жизни. В. М. Жирмунский прав и в своем последнем утверждении. Над богами и день и ночь, как дамоклов меч, висит зловещее предсказание норн о неизбежном конце мира. Асы знают, что рано или поздно они должны погибнуть за совершенные ими проступки.

Мрачный, но полный глубокой поэзии сюжет легенды о "Сумерках богов", когда-то вдохновивший немецкого композитора Р. Вагнера на создание его знаменитой оперы, к сожалению, побудил многих историков и литературоведов выдвинуть трагизм и безысходность как какую-то роковую линию судьбы всех германских народов. Исходя из этого, они усматривали заключительную часть пророчества Валы о возрождении нового мира как наносную, чуждую всему духу скандинавского эпоса, возникшую значительно позже всех остальных мифов, под влиянием христианства.

Мы не склонны разделять их точку зрения. Идею обновления мира путем его очищения и гибели всего старого можно найти у многих народов, не имевших с христианством ничего общего. Не были исключением из общего правила и скандинавы, которые также мечтали о грядущем более светлом и справедливом обществе, обществе без зла и насилия человека над человеком.

Помимо богов, в скандинавском эпосе есть и другие мифологические существа: валькирии, светлые и черные эльфы, великаны. О первых с достаточной полнотой сказано в тексте книги. Вторые завоевали себе колоссальную популярность, особенно в детской литературе. Что же касается великанов, то их образы не нуждаются в детальном разборе, кроме разве короля волшебной страны Утгард - Утгардалоки.

Как попала эта таинственная, чисто сказочная фигура, чем-то напоминающая джиннов и волшебников восточных легенд, в северный эпос, неизвестно. Утгардалоки не появляется ни в одном из других скандинавских сказаний, но "Путешествие Тора в страну Утгард" проникнуто столь глубоким смыслом, что является, пожалуй, наиболее ярким примером народной мудрости.

Героический эпос Скандинавии не так своеобразен и самобытен, как мифологический. Многие его сюжеты, очевидно, проникли в Норвегию из Германии, хотя впоследствии получили на своей новой родине чисто скандинавское звучание. "Сказание о Вёльсунгах" (или Нифлунгах) напоминает известную "Песнь о Нибелунгах", а скандинавский Сигурд и немецкий Зигфрид почти идентичны. Однако исландско-норвежская трактовка этой легенды существенно отличается от германской хотя бы уже тем, что ее герои живут, думают, чувствуют, разговаривают не как немцы, а как типичные скандинавы. Есть в "Сказании о Вёльсунгах" и не встречающиеся в "Нибелунгах" викинги, а вместе с ними и их нравы и обычаи, что дает нам возможность на основе этой легенды восстановить довольно ясную картину эпохи саг.

В героических сказаниях значительно четче, чем в мифологических, проступают отдельные штрихи скандинавского общества и, в частности, остатки матриархата, сказывающегося в повышенном значении роли женщины в семье. Так братья всегда оказываются ближе и дороже мужа, а дядя со стороны матери пользуется большим уважением, чем отец. Огромное значение в жизни скандинава имеет данное им слово или клятва. Нарушение обещания всегда влечет за собой трагические последствия (не только для людей, но и для богов). Малейшее подозрение в трусости или малодушии подчас толкает героя на явную гибель. В то же время убийство в порыве злобы, из-за мести или корысти почти не наказывается. Основоположник рода Вёльсунгов, Сиги, убив человека только за то, что тот оказался лучшим охотником, чем он, изгоняется из страны, но его отец. Один, сейчас же приходит ему на помощь и осыпает своими благодеяниями. Гуннар и Хогни считают себя виновными в смерти Сигурда лишь потому, что дали ему клятву верности, да и гибнут они не столько из-за того, что нарушили долг дружбы, сколько по причине перенятого ими на себя вместе с кольцом гнома Андвари проклятия. История с этим кольцом, появившаяся на свет задолго до прихода в Германию и Скандинавию христианства, еще раз подтверждает тот факт, что взгляд на корысть как на причину всех человеческих несчастий возник в народе в глубокой древности, а не под влиянием новейших религиозных учений.

Очень любопытно "Сказание о кузнеце Велунде". Это одна из наиболее древних легенд, быть может не менее древняя, чем "Волюспа" (Пророчество Валы). Она встречается и у англосаксов, и во многих областях Германии, и у скандинавов. Есть предположение, до какой-то степени оправданное, что Велунд одно из многочисленных прежних имен Тора (или немецкого Донара) и что лишь впоследствии, когда тот из бога-кузнеца превратился в бога грома, его вторая половина выделилась в самостоятельный образ.

В угоду придворной знати средневековые поэты, скальды, пытались превратить Велунда в сына финского короля, точно так же как они установили связь между родом Вёльсунгов и династией первых норвежских королей. Однако сохранившийся в Северной Германии старинный вариант легенды прямо указывает на крестьянское происхождение замечательного кузнеца. Это подтверждается и тем, что Велунд при дворе шведского короля Нидгода все время находится на положении человека низшего звания.

Указанные нами отдельные пробелы и противоречия, встречающиеся в легендах Скандинавии, следует целиком отнести за счет эпохи, в которую производилась первая запись этих легенд.

К концу Х столетия нашей эры христианство стало госяодствующей религией во всех странах европейского континента. Добралось оно и до последнего оплота язычества - Скандинавии. Нетерпимая ко всему, что хотя бы в какой-то степени противоречило ее догмам, католическая церковь полсеместно безжалостно стирала с лица земли даже малейшее упоминание о прежних религиях и верованиях народов. Наряду с этим уничтожались и многочисленные памятники старины, лучшие образцы эпического народного творчества. На кострах, сложенных духовенством, сгорели почти все рукописи, относящиеся к мифологии германских племен. Такая же участь постигла в Дании, Швеции и Норвегии мифологию народов Скандинавии.

Был, однако, неподалеку от Европы уголок, куда церковь хотя и проникла, но где она в течение нескольких столетий была вынуждена мирно уживаться бок о бок с язычеством, где священнослужители не сжигали ни грешников, ни их книги, где, таким образом, сохранялась какая-то относительная свобода совести. Этим светлым в мрачные времена средневековья уголком была Исландия.

Когда около 870 года первые переселенцы из Норвегии высадились на этом пустынном скалистом острове, они нашли на нем нескольких монахов, ирландцев по происхождению, прибывших сюда спасаться от мирской суеты и соблазна. Норвежцы были еще язычниками, ирландцы уже приняли христианскую веру. Но язычники всегда относились более или менее терпимо ко всем религиям. Христиане же были слишком малочисленны, чтобы силой навязать свою веру воинственным богатырям-скандинавам. Между обеими партиями установился своеобразный статут терпимости, который продолжал существовать и тогда, когда в 1000 году христианская религия была официально признана на всей территории Исландии. Прежние языческие жрецы (годы) приняли сан священников и только. Что же касается простого населения, то тут еще долгое время каждый верил во что хотел, не подвергаясь за это преследованию. В то время как в Европе все, что не соответствовало церковным канонам, объявлялось ересью и сжигалось, в Исландии создавались чудесные саги, донесшие до нас во всей своей первоначальной чистоте и свежести оригинальный язык, быт и нравы древней Скандинавии.

Именно здесь в 1222 или в 1223 году знаменитый исландский историк, поэт и политический деятель Снорри Стурлусон (1178-1241) и написал свою знаменитую "Эдду" - трактат о поэтике скальдов, без которого было бы невозможным создание настоящей книги.

В первой части "Эдды", построенной в форме диалога между мифическим шведским королем Гюльфи и старейшим из богов Одином, давался краткий прозаический пересказ всей скандинавской мифологии (надо отметить, что Снорри первый и единственный из всех придал ей четкую и законченную систему). Вторая часть "Эдды" содержала объяснения важнейших образных выражений (кеннингов), принятых в поэзии скальдов (опять-таки богато иллюстрированных легендами о похождениях богов, вложенных в уста бога поэтов Браги). И, наконец, третья ее часть передавала метрику, то есть описание размеров и строф, употребляемых дружинными поэтами и певцами - скальдами.

В 1643 году исландским епископом Бриниольфом Свейнсоном была открыта еще одна рукопись, относящаяся тоже к XIII веку и содержащая сборник текстов мифологических и героических песен скандинавских народов. По аналогии с "Эддой" Снорри этот сборник также окрестили "Эддой", но только "Старшей" или "Семундовой", так как долгое время его составление ошибочно приписывали известному исландскому монаху и ученому Семунду Мудрому (1056-1133). (До настоящего времени точный возраст "Старшей Эдды" не установлен.)

Мифологические песни "Старшей Эдды" представляют исключительный интерес как памятники древнего, еще доскальдовского жанра народного эпоса и дидактики, но все они, кроме "Волюспы" ("Пророчество Валы"), раскрывающей картины сотворения и конца мира, не дают столь ясного представления о содержании скандинавской мифологии, как это делает "Эдда" Снорри (после открытия "Старшей Эдды" ее стали называть "Младшей"). Значительно богаче по содержанию героические песни "Старшей Эдды", повествующие о богатырях из рода Вёльсунгов, о замечательном кузнеце Велунде и о многих других героях древней Скандинавии.

К сожалению, широко популярная в Европе скандинавская мифология до сегодняшнего дня была известна у нас лишь узкому кругу специалистов. "Старшая Эдда" в свое время переводилась на русский язык, но не полностью, а "Младшая" не переводилась вовсе. Не было сделано и попытки популяризировать мифологию Скандинавии по примеру мифов других народов (как это было сделано с мифами древней Греции).

 

0
No votes yet